В углу на бархатной подушке,
Как персов древний падишах,
Лежит мой кот, приподняв ушки,
С надменной думой на глазах.
То льстив и нежен он с тобою,
То дерзок, будто бы с утра
Постиг он истину простую:
Что я теперь - его слуга.
Сей зверь, потомок благородный
Египетских святых котов,
Хранит в себе завет природный
И сфинксов тайн охранных львов.
В нём всё: и царственные позы,
И взор, исполненный огня,
То красота дамасской розы,
То нрав упрямого коня.
То ластится, как кот придворный,
У ног вычерчивая круг,
То взгляд его, такой покорный,
"Мол я его любимый друг!"
А как он властвует искусно!
Как тонко чувствует момент,
Когда «слуге» на сердце грустно,
Найдет притворный комплимент.
Когда ж звенит посуда в зале,
И рыбы дух его манит,
Он здесь: «Что мол меня не звали?
Ты слышишь, как живот бурчит?!»
Бывало, в полночь грозным ликом
Блеснёт во мраке, как гроза,
И вдруг безудержным порывом
Взлетит по шторам в небеса.
То по карнизам, словно призрак,
То по гардинам, как стрела,
И будет это верный признак,
Что испугала мышь царя.
А утром, ласковый и томный,
Диктует свой привычный нрав,
Свой стан изнеженный и скромный,
На пледе нежно распластав.
Впадёт в задумчивость в иную,
Прильнёт под руку чуть мурча,
И я, невольный раб, ликую,
За ним по всюду хлопоча.
Как персов древний падишах,
Лежит мой кот, приподняв ушки,
С надменной думой на глазах.
То льстив и нежен он с тобою,
То дерзок, будто бы с утра
Постиг он истину простую:
Что я теперь - его слуга.
Сей зверь, потомок благородный
Египетских святых котов,
Хранит в себе завет природный
И сфинксов тайн охранных львов.
В нём всё: и царственные позы,
И взор, исполненный огня,
То красота дамасской розы,
То нрав упрямого коня.
То ластится, как кот придворный,
У ног вычерчивая круг,
То взгляд его, такой покорный,
"Мол я его любимый друг!"
А как он властвует искусно!
Как тонко чувствует момент,
Когда «слуге» на сердце грустно,
Найдет притворный комплимент.
Когда ж звенит посуда в зале,
И рыбы дух его манит,
Он здесь: «Что мол меня не звали?
Ты слышишь, как живот бурчит?!»
Бывало, в полночь грозным ликом
Блеснёт во мраке, как гроза,
И вдруг безудержным порывом
Взлетит по шторам в небеса.
То по карнизам, словно призрак,
То по гардинам, как стрела,
И будет это верный признак,
Что испугала мышь царя.
А утром, ласковый и томный,
Диктует свой привычный нрав,
Свой стан изнеженный и скромный,
На пледе нежно распластав.
Впадёт в задумчивость в иную,
Прильнёт под руку чуть мурча,
И я, невольный раб, ликую,
За ним по всюду хлопоча.